Главный редактор журнала «Южная Звезда»,
член Союза писателей России
Виктор Кустов

Время перемен

Полвека, уж точно, осознаю эти два мира.

Один - незыблемо-неизменный, прежде узнанный в смоленской глубинке, на берегах неторопливой Западной Двины, на маленьких улочках провинциального городка, в грибных березовых перелесках, в пахучих сенокосных лужках, на болотных кочках, заманчиво рдеющих осенью ядреной клюквой; затем расширенный и дополненный снежной, морозной, вызывающей оторопь и одновременно любопытство безжизненной и колючей тундрой; потом раздольной, таинственной, кажется, вечной сибирской тайгой без конца и края, и, наконец, южными степными просторами, прежде- редко где тронутыми плугом хакасскими, а потом - ставропольскими, золотисто-знойными, расчерченными полями и лесополосами. Другой мир - до обидного непостоянный, даже обманчивый: мир человеческих отношений, когда-то не устраивающий своей идейной патетикой и несвободой, нынче же циничной безыдейностью и вседозволенностью...

И хоть неоспорима истина, что от себя никуда не убежишь, что пространство не властно над временем, все же надеемся мы, что где-то есть ключик от заветной двери в минувшее, прожитое-пережитое, которое, как правило, на отдалении становится все заманчивее и заманчивее. Оттого может и вызрело желание спустя почти три десятилетия проехать, не поспешая, пол России, от Кавказских до Саянских гор.

И похоже, не только нам с женой пожелалось в канун 2008 года, под кризисные телекликушества, а может, вопреки всем этим страшилкам нынешнего нашего общества, потратить заработанное на совсем не деловую поездку. Ибо чем можно еще объяснить многочисленное перемещение неунывающего народа, заполнившего вагон.

А центром этого разноликого многообразия судеб, сведенных на краткое время под одной перемещающейся в пространстве крышей, были только-только начавшие осваивать свое жизненное пространство - в этот отрезок времени - вагонного коридора, только что научившиеся шагать Ксюша и Алина, разительно непохожие друг на дружку. Ксюша- черноглазая и быстрая, заряженная устремлением в одной ей ведомое. Алина – пронзительно голубоглазая, неторопливая, предпочитавшая созерцать, но нет-нет да и заражающаяся энергией движения от Ксюши.

Мир вокруг был им незнаком, оттого интересен и в то же время неизменен. Как мама, готовая в любое мгновение придти на помощь. Как это узкое и перемещающееся куда-то, нисколько не стесняющее их своей ограниченностью, пространство в другом, пока неведомом им большем пространстве, на которое смотрели через стекла вагонных окон взрослые, когда уставшие Ксюша и Алина спали, а неторопливые дорожные беседы требовали перерыва.

Они были примадоннами этого действа и мир для них был пока еще един. Он вбирал в себя и неизменное и изменчивое и не вызывал сожаления от его несовершенства.

Ехал в морозный Красноярск из дождливо-гололедного Батайска боящийся самолетных перелетов Анатолий: широкотелый крепыш, пару лет назад сменивший увлечение боксом на профессиональную игру в рэгби. Ехал от родителей, с объемными запасами белковой пищи, крайне необходимой молодому спортивному организму, с настроением будущих побед, будущих восторгов поклонниц, будущей интересной жизни...

На другой полке устроился Максим, большой и немногословный, благодаря кризису выкроивший наконец-то из своих строительных забот время, чтобы встретить новый год с родителями, живущими в Кургане. Ехал он из Ростова, был почти в два раза старше Анатолия, отчего уверенности в исключительно лучшем будущем у него было не столь много, а понимание несоответствия реального человеческого мира желаемому уже мучило, заставляло задавать не требующие ответа вопросы и себе, и окружающим. Но внедряемое в сознание приближение кризиса, сродни некоей планетарной катастрофе (хотя речь шла всего лишь об очередном изменении изменчивого человеческого мира), его не пугало. Может, по причине большого роста и неторопливости мысли.

Когда он вышел, его место заняла ровесница Анатолия, улыбчивая и пышногрудая Светлана. В ней так и сквозила девчонка-старшеклассница, хотя была она уже замужней женщиной и ехала к мужу в Братск, где тот давал "какие-то разрешения" газовикам. Впрочем, ее совсем не интересовало, чем конкретно занимается муж, с которым она познакомилась совсем недавно в Нижневартовске, где работала продавщицей в супермаркете (а он был в командировке, сам из Салехарда) и теперь вот она, молодая и состоятельная жена (только что квартиру купили на берегу теплого моря, в Геленджике, после Братска поедет обживать), домохозяйка по профессии:« ой, а знаете, как это непросто - варить, убирать...». Она не привыкла быть одна, не отвыкла от дискотек, быстрых знакомств, трепа ни о чем и обо всем сразу. Не привыкла сознавать себя женой, отчего с первых минут соблазнила своим распорядком, своими привязанностями степенного спортсмена, сломав весь его размеренный режим, диктуя свое понимание проживания этих поездных часов. И тот послушно подчинился.

У них в жизни все было разное: города, друзья, увлечения, планы.

Впрочем, не совсем все...

Их сближал не только возраст, но и схожесть семейной атмосферы. У Анатолия - мать- продавец, отец- грузчик, старшая сестра. У Светланы - мать- продавец, старшая сестра, отца нет.

Общность возраста, общность среды, воспитания...

Настроенный на большие деньги (пока есть здоровье) Анатолий.

Примеряющая статус пусть и не рублевской, но вполне обеспеченной содержанки, Светлана. Поколение, выросшее в годы, когда менялась общественная формация.

Поколение без четких долговременных ориентиров...

Поколение, которое никак не может нащупать (и нащупает ли?) истинную точку опоры в этом изменчивом мире...

Простаивал у вагонного окна Сергеич, некогда кубанский казак, потом строитель БАМа, а теперь неухоженный семидесятилетний старик. Ехал он из одного, отчего дома (а точнее, из кубанской станицы, где некогда тот стоял, недавно раскатанный, проданный нерадивым племянником), к другому, собственному, на дальневосточной станции Золотушка.

В станице еще доживала свой век девяностопятилетняя мать, а в Золотушке, недалеко от гремевшей некогда Тынды, как гремела и его тогдашняя профессия плотника-бетонщика, жили дети.

Глядя на проносящиеся мимо просторы, думал он о том, как будет возвращаться в родные кубанские места спустя прожитую жизнь, понимая, что не хватит его скудных материальных запасов на обустройство и надеясь только на свои руки, свое не утраченное плотницкое умение да на то, что сможет отправить пару - тройку контейнеров со столь ценной в южных местах древесиной, которая там, дома (Кубань - отчий дом, Сибирь – собственный. Велика Россия...) - дармовая.

Вот из этого сибирского дерева собственными руками, пусть не на месте отцом строенного, в котором рос, дух которого не забыл, но рядом и поставит новый дом...

Не для себя, сколько уж осталось, а для кого - не знает...

У каждого своя дорога...

У попутчиков - своя.

У нас - своя.

Но тридцать лет назад мы по ней уже ехали.

Правда, тогда не на поезде, на «Запорожце», свадебном подарке родителей. Это была их первая, купленная по северной льготе машина. На этой красненькой маленькой тарахтелке, простаивающей от одного заполярного отпуска до другого в городке на Смоленщине, из которого в свое время от нищеты и несправедливости родители и уехали на север, я с ними объехал всю Украину (включая не очень гостеприимную западную ее часть), почти родную Белоруссию (в Бресте жил дядька с семьей), побывал на Селигере в старинном Осташкове, известном снетками, у истоков быстрой в этих местах Волги...

Потом рядом с «Запорожцем» пристроилась следующая машина, на этот раз «Москвич», опять же доставшийся родителям по заполярной квоте в качестве поощрения за труд. Вот и перепала свадебным подарком пусть и не совсем респектабельная, но все же тогдашняя мечта большинства мужского населения СССР.

Мы с молодой женой решили в свадебное путешествие съездить на море. Я уже бывал на Каспие, оценил южную утомленность жарким солнцем и теплым морем, а Людмила хоть и родилась в Ростове-на-Дону, самые памятные подростковые годы прожила на берегу Байкала, отчего считала себя сибирячкой, но от возможности увидеть наконец - то море, недалеко от которого в свое время ходила в школу, не отказалась.

К сожалению, крымское побережье встретило нас неожиданным августовским штормом, шумным ночлегом в плотно-набитом ждущими у моря погоды отпускниками доме, завтраком пережаренными бычками на ветреном пляже. Мы полюбовались грязно-пенными валами, накатывающимися на берег всего один день и, решив погоды в отличие от остальных отпускников не ждать, вечером уже ехали в поезде, быстро переориентировавшись на автопутешествие. Причем, не короткое (молодости свойственно ставить грандиозные задачи): от места стоянки машины на Смоленщине до Саяногорска, юного города на юге Хакасии, где строилась Саяно-Шушенская ГЭС.

Ехали мы втроем, прихватили с собой мою кузину, только что закончившую школу и пожелавшую вырваться из небогатой жизни в центре исконно русских земель. Мы проехали немало мест замечательных, но вот теперь, в поезде, разглядывая аккуратные деревеньки Башкирии, облагороженные скудным нынче снегом, вспомнилось, как остановились на ночевку под Уфой. И здесь, на небольшом пригорке рядом с дорогой, наткнулись на грибное изобилие, тот самый случай, когда истинная правда - хоть косой коси. И призывно переглядывались друг с дружкой не какие-нибудь там сыроежки, а крепенькие, как на подбор, подосиновики да подберезовики... Тогда на ужин под звездным небом у нас была грибная жаренка, запах который разносился далеко-далеко и мы не боялись, что на него может кто-то заглянуть...

Еще одна зарубина в памяти: уральский серпантин после Челябинска, туман такой, что впору впереди с фонарем идти (а кое-где Люда так и делала), и наконец, явление расплывчатого тусклого светового пятна в котловине. Городок называется Сатка. Железная дорога его огибает, так что как выглядит это место нашего давнего туманного ночлега в деревянной старенькой гостинице, я так и не знаю. Как не знаю, каким он был тогда, потому что и уезжали мы тоже в туман... Но думаю, он похож на другие уральские рабочие города, из которых на этот раз впечатление произвели ночной Златоуст, вытянувшийся огненной косой по долине и промышленной окраиной напоминающий декорации фантастических фильмов, и Миасс строем близнецов- многоэтажек, нависающих над дорогой...

А вот что тогда довелось хорошо разглядеть, так это Барабинск. Или Каинск. Эти названия, как ключи к вместительным сундукам.

На границе Омской и Новосибирской областей мы перевернулись. Ни с того ни с сего на пустынной грунтовке «Запорожец» вдруг встал на два левых колеса и ушел под откос...

Я отделался тогда ушибом ног, беременная жена и сестра, неведомо каким чудом вылетевшие из двухдверного «Запорожца» до переворотов (откос был высокий)- не очень сильным испугом. Машине досталось больше всего: она оставила все стекла, пришлепнула крышу и неприлично растопырила дверцы. И тем не менее завелась от легкого поворота ключа, докатив нас до ближайшей деревни...

Непредвиденная остановка растянулась почти на полмесяца. Сначала деревенский умелец с помощью кувалды пытался поставить дверцы на место и кое-что ему удалось. Теперь они уже не смотрелись жабрами выброшенной на берег рыбы и их можно было привязать к сиденьям. На большее он был неспособен, и мы своим ходом, обложенные фанерными листами вместо стекол и закутанные во все, что у нас с собой было (в безоконное пространство влетал уже ощутимо прохладный осенний ветер), рискуя столкнуться с любопытными водителями, желающими получше разглядеть наш дредноут и оттого норовящие подъехать ближе, проехали еще почти двести километров до Барабинска, где отдали машину в руки костоправов, а сами прозябали в гостинице, уже более приличной и теплой.

Осень уже набирала силу. Погода портилась. Мастерства костоправов на полное возвращение первоначальной формы не хватило и мы с женой, отправив поездом сестру, решили дальше добираться на железнодорожной платформе.

Это была вторая десятидневная часть нашего замечательного путешествия, в выстуженной машине, через холодные дожди и снег, с ночными визитами искателей, чем бы поживиться, на длинных остановках между перегонами...

...Сейчас, глядя из вагона на попутные автострады, я думал, что, несмотря ни на что, то давнее, незавершенное автопутешествие было чертовски интересным. И по нынешним временам фантастически безопасным: ночуй, где хочешь, любуйся природой, звездным небом, вдыхай аромат костра, приглашай к нему прохожего... Не было страха перед подобным тебе. Не было так много плохих людей...

Вот так.

У старика Сергеича свои мысли.

У меня - свои.

У Людмилы, наверное, похожие. Сколько лет вместе...

А вот у проводницы Милы (Джамили), родившейся в Тынде в числе последних, у кого значится страной рождения СССР, - свои. Девичьи, известные. Правда, в них есть и особенность: родилась она в некогда гремевшей столице БАМа, а родина ее отца - столица тогдашней Киргизской социалистической республики- Фрунзе. И она, маленькой, там была. Но это было давно...

Всем нам, независимо от возраста, иногда остро хочется повстречаться либо с собственным, либо родительским прошлым. Безродность, доставшаяся от Октябрьской революции, мучает. Попробуй отыскать свои корни после того излома. Но потребность в этом сидит занозой в каждом, не по собственной вине, ставшем безродным.

Вот и Миля собирается, если не в наступающем, то через год съездить на родину отца.

В столицу зарубежной страны - Бишкек...

Валерий Петрович Усатюк тоже родился во Фрунзе. Но в трехмесячном возрасте совершил первое в своей жизни не короткое путешествие в Ростов-на-Дону. Его отец, потомок некогда переселившихся сюда для укрепления границ казаков, сын репрессированного, пройдя военными дорогами пол Европы, от Курской дуги до пригорода Берлина, решил стать художником. Художественное училище было на другом конце большой страны.

Пока отец учился, по вечерам работая, Валера дорос до школы. Потом вместе с родителями и младшей сестренкой переехал в город Шахты, где отец руководил художественной мастерской.

Из тех дней лучше всего он помнит портреты членов политбюро, которые приходилось обновлять или рисовать к каждой первомайской и октябрьской демонстрациям. И свой первый заработок. Он учился в третьем классе и к празднику выпиливал лобзиком буквы для трафаретов. За каждую букву отец платил ему три копейки. Тогда он заработал восемнадцать рублей. Пошел на книжную выставку - распродажу, которые в те времена проводились часто, и накупил книжек.

А еще помнит запах краски, картины отца, выставки...

Потом Петр Давыдович Усатюк поехал на этюды в Сибирь. В Иркутске местом творческой поездки выбрал разворачивающуюся стройку, Байкальский целлюлозно-бумажный комбинат. Правда, пока здесь была тайга, Байкал, а само строительство значилось под номером и основными строителями были военные.

Он писал тайгу, Байкал.

Однажды к нему подошел мужчина. Поглядел через плечо на начатый этюд и предложил остаться на стройке, пообещав и квартиру (которой в Шахтах не было, перебивались по чужим углам) и творческую свободу.

Мужчина оказался полковником Миркиным, начальником номерного тогда строительства.

Так комсомолец Валера Усатюк после южного тепла и городской стесненности узнал сибирские, байкальские просторы, снега и безграничную свободу, подчиняясь которой спустя некоторое время из дневной школы перешел в вечернюю (это тогда было распространено, ранняя самостоятельность поощрялась), пошел работать, успевая еще заниматься и боксом. А закончив школу, охотно и с желанием, как в те годы большинство ребят, пошел в армию.

Отслужив, поступил в Иркутский политехнический институт, выбрав профессию инженера- энергетика.

Его студенческая пора выпала на пик молодежного трудового движения. Армейская закалка и статус молодого коммуниста (вступил в КПСС в армии) выдвинули в комсомольские лидеры. Он стал комсомольским секретарем факультета, командиром специализированного студенческого строительного отряда. Летом, когда основная масса студентов отдыхала, бойцы его отряда тянули линии электропередач, зарабатывая сказочные по тем временам деньги.

К тому времени, когда он закончил вуз, родители переехали на строительство Саяно-Шушенской ГЭС. На этот раз причина переезда была более прозаическая, чем та, что в свое время привела их на Байкал: матери, Елене Федоровне не подошел байкальский влажный климат.

Родители переехали в поселок Майна, раскинувшийся на берегу Енисея в самом начале саянских отрогов, когда строительство ГЭС только разворачивалось. А он молодым специалистом пришел в спецуправление по монтажу оборудования, когда плотина уже преодолела половину проектной высоты. Приехал не один, с молодой женой Еленой, выпускницей медицинского института, врачом-стоматологом.

Родители уже получили квартиру в одном из первых домов нового города, начавшего расти в степи, который еще имел название только в планах, а пока входил в состав села Означенное. Здесь, спустя год, родился сын Дмитрий. И они получили однокомнатную квартиру уже в городе Саяногорске.

Петр Давыдович перешел работать главным художником на Саянский мраморный комбинат. С интересом осваивал местный мрамор, разрабатывая уникальные сувениры, делая необыкновенную мозаику. И ездил в степь, в горные отроги, выбрав для себя главным жанром - пейзаж.

Елена Федоровна тоже работала на комбинате в сувенирном цехе. Делала оригинальные поделки из того же мрамора..

Валерий Петрович готовил пуск первого агрегата самой большой в мире гидростанции. Наконец этот пуск состоялся, бессонные авральные дни закончились, можно было расслабиться. Но вместо этого пришлось принимать немаловажное решение: ему предложили перейти работать инструктором недавно созданного горкома партии.

Было над чем поразмышлять.

Да, зарплата ниже, чем у инженера, почет пожиже, чем у строителей такой ГЭС.

Но знакомое по комсомолу, заразительное дело- организовывать людей - перевесило...

Инструктор, завотделом пропаганды Саяногорского горкома партии.

Инструктор, ответорганизатор Хакасского обкома партии.

Учеба в высшей партийной школе в Новосибирске.

Гарантированный карьерный рост и... девяностые...

Перестройка, раздрай, распад страны, наконец, запрещение партии...

Планы, понимание жизни, базисные идейные установки - все вдруг обесценилось.

Но надо было выживать...

После разгона партии стал представителем информационно-рекламного агентства. Потом открыл свою фирму, посредническую. Партия ведь своих преданных работников начальным капиталом не наделяла, можно было уповать только на собственную голову... Торговал через московскую биржу, но это было неинтересно, погоня за большими деньгами не стимулировала. Жили в основном на зарплату жены, спрос на стоматологов остался прежним.

Но его знали в Хакасии, а опыт в любые времена цену имеет. Ему предложили работу заместителем директора хлебокомбината, еще государственного, не прихваченного никем. Согласился. И создал на базе специализированных магазинов прообраз будущих торговых сетей, дополнив хлебный ассортимент другими товарами.

Магазины были прибыльными. А вот комбинат приближался к банкротству. И разошлись их планы с директором. Тот уже мыслил по-капиталистически, заботился только о себе, а не о людях. Комбинат обанкротил, магазины продал и сам уехал из города... Но перед этим сократил должность заместителя директора.

И в 2000 году, когда большинство граждан России строило грандиозные планы на новый век, Валерий Петрович Усатюк стал официальным безработным.

Единственной отдушиной была для него не приносящая ни копейки партийная работа. После того как Конституционный суд признал деятельность КПРФ законной, верные коммунистической идее стали потихоньку собирать сторонников. Многие, как и Валерий Петрович, и в подполье, когда КПСС была под запретом, убеждений не скрывали. И партбилеты хранили, и взносы платили через социалистическую партию трудящихся, куда формально вступили.

Оставаясь безработным, как сам считает, был при деле: безвозмездно помогал коммунистам готовиться к очередным выборам. И на тех выборах, впервые на уровне городов теперь уже республики Хакасия, их выдвиженцы прошли в органы власти.

Потом Геннадий Юрьевич Семигин, воспылавший вдруг интересом и любовью к далекой республике, предложил Усатюку возглавить созданный им фонд. А когда надобность в фонде отпала, как депутат Государственной думы России Семигин оставил его своим помощником. И в конце 2003 года уже без обиняков предложил выйти из КПРФ и войти в партию «Патриоты России», которую создал.

Он отказался.

И снова стал безработным.

Но в числе тех, кто ушел в «Патриоты России», был второй секретарь республиканского комитета КПРФ и на внеочередной конференции коммунисты избрали на его место Валерия Петровича.

Потом была напряженная предвыборная работа и ее итогом стало избрание девяти кандидатов по списку КПРФ, в республиканский законодательный орган. Валерий Петрович Усатюк был в их числе.

Накануне 2009 года он был награжден высшей партийной наградой - орденом «Партийная доблесть». А чуть раньше его переизбрали на новый срок вторым секретарем республиканского комитета КПРФ.

 

Саяно-Шушенская ГЭС - это отдельная строка и в моей биографии. В 1976 году мы с женой приехали в Саяногорск к ее родителям. Отсюда и отправились в то памятное свадебное путешествие. А по возвращении я, дипломированный горный инженер и не дипломированный журналист, проработавший после института два года в институтской многотиражке, пошел в местную газету, освещающую строительство гидростанции. Все места в ней были заняты, но уже ходили слухи, что с нового года строительная многотиражка станет городской газетой, увеличатся периодичность, объем, штат... Я отнес свои публикации в горком партии, тоже недавно созданный, куда пришли бывшие строители, учителя, оттого были еще азартны и доступны, и стал ждать.

В самый канун нового года меня пригласила секретарь недавно созданного горкома партии (еще недавно бывшая педагогом, а теперь курирующая идеологию) и сообщила, что в восторге от представленных мною публикаций и, не взирая на то, что я не являюсь членом партии, предложила мне возглавить отдел строительства и промышленности в новой городской газете. Помнится, я даже оторопел. Мне было двадцать пять лет. Я не заканчивал журфак и, тем паче, не имел опыта освещения подобных тем. Но она по учительски мягко, и в то же время давя на самолюбие, убедила попробовать свои силы на этой должности ...

Так я стал очевидцем того, что называлось строительством самой мощной в мире гидростанции, а также возведения первых объектов Саянского алюминиевого завода, тоже металлургического гиганта, и первых кварталов нового города Саяногорска. Свидетелем и соучастником того, что тогда называлось трудовым энтузиазмом и наполняло жизнь смыслом. И целью, неизмеримо более притягательной и возвышающей, чем простое зарабатывание денег. Хотя не скрою, зарплата в те годы у строителей, особенно у плотников-бетонщиков, возводивших плотину, монтажников да и специалистов прочих основных профессий была немаленькая. А в сравнении с сегодняшними (не в бумажном естественно выражении, а в реальной покупательской стоимости) - просто большая...

Одной из первых встреч в новой должности была с Олесем Григорьевичем Греком, которого без преувеличения знала тогда вся стройка. Он был родом из Запорожья. Закончил факультет журналистики Киевского государственного университета и как многие романтики приехал в Сибирь. Здесь закончил гидроэнерготехникум в Дивногорске, стал гидротехником-строителем. Строил мост через Енисей в Красноярске. Приехал на Саяно-Шушенскую в 1970 году прорабом основных сооружений. Но когда мы с ним познакомились, у него был статус летописца стройки. А еще он руководил литературным объединением «Стрежень», члены которого были постоянными авторами «Огней Саян». Так назвали городскую газету.

К Олесю Григорьевичу я и поехал спустя тридцать лет после нашей первой встречи, полагая, что он должен знать все обо всех наших общих знакомых.

Он жил все также в старом деревянном, почерневшем от времени двухэтажном доме, одном из самых первых, построенных строителями на берегу Енисея ( в соседнем жила в свое время и семья художника Петра Давыдовича Усатюка) в почти не изменившемся за эти годы поселке Майна.

Из трех поселений, входящих в город Саяногорск, это самое древнее. В середине восемнадцатого века здесь была найдена медная руда. Ее добывали до 1950 года.

После завершения строительства Саяно-Шушенской гидростанции еще одна плотина, компенсационная, перекрыла Енисей немного выше Майны. Ушла под воду старая хакасская крепость, свидетельствующая о том, что это место обжито уже очень давно. А недалеко отсюда начинаются залежи мрамора Кибик-Кордонского месторождения, которое в те же семидесятые годы начали разрабатывать и превращать в ценный строительный материал на Саянском мраморном комбинате.

Обо всем этом мне приходилось в свое время писать... Правда, тогда еще храм Христа Спасителя в Москве не был возведен и о том, что он отделан саянским мрамором, я узнал недавно. Но зато уже в те годы саяногорцы были уверены, что их мрамор есть в кремлевском дворце съездов....

Редакция газеты и роддом, в котором родилась наша дочь, тоже размещались в те годы в Майне.

Олесь Григорьевич выглядел явно моложе своих семидесяти двух. Он был бодр, гостеприимен, провел в комнату-кабинет-библиотеку, так бы я назвал это помещение, все стены которого, и даже пол, были заставлены и заложены книгами. И от этого интерьера так дохнуло атмосферой, в которой жила советская интеллигенция ( книги, долгое чаепитие, умные разговоры), что даже дух перехватило.

О чем мы могли говорить, не видясь и не зная ничего друг о друге тридцать лет? Естественно, о прошлом. И прежде всего я хотел узнать судьбы тех, кто запомнился. И вновь поразился этой верности Олеся Григорьевича некогда избранному им призванию летописца, хроникера. На дворе иные времена, иные нравы и ценности (Олесь Григорьевич Грек, также как и Валерий Петрович Усатюк, остался верен коммунистической идее и тоже награжден высшим партийным орденом), но он все продолжает кропотливый труд сохранения прошлого, прозорливо предвидя неизбежность востребованности подробностей в будущем...

Я с радостью, не уповая на тяжесть, увозил с собой подаренные им книги о строительстве Саяно-Шушенской ГЭС, поэтический сборник членов «Стрежня», вышедший к сорокалетию литобъединения в 2006 году, его авторскую книгу «Золотые секунды Саян».

От него узнал, что совсем рядом, в Майнской школе директорствует Лариса Мякишева. Тридцать лет назад она была корреспондентом «Огней Саян», энергичной комсомолкой, не сомневающейся, что главный смысл существования - жить для будущего... В подаренных книгах я нашел и ее заметки, статьи, отражающие то время и нас, молодых...

И она тоже предвидит востребованность нашей тогдашней душевной основы внуками, отчего и создает в школе музей.

Еще об одном человеке из тогдашнего состава редакции я не мог не поинтересоваться. Василий Викторович Нагай был ответственный секретарем многотиражки, а затем городской газеты. Тогда он мне казался почти стариком. Он родился в тридцать первом году на Полтавщине, закончил факультет журналистики Киевского государственного университета. В 1963 году, поработав в газетах Украины, уехал в Сибирь. Был плотником-бетонщиком на строительстве Красноярской ГЭС, а в 1972 году перебрался в Майну и здесь уже вернулся к своей профессии. В те годы он уже жил один, с маленькой дочерью, жена, по слухам, сбежала от них с другим. Выглядел не ухожено, много курил, отчего, казалось, навсегда пропах табаком. По кабинетам он всегда ходил недовольный, все время ворчал, пугая тем, что доложит редактору о задерживаемых материалах. Но делал это как-то беззлобно, отчего от его настойчивых напоминаний о дырах в газете отмахивались. Но, в то же время, гнул свою линию, требуя больше освещать трудовые дела, отчего чаще всего эти ворчания перепадало слушать мне, заведующему отделом промышленности и строительства.

Оказалось, что Василий Викторович жив – здоров. Естественно, давно уже на пенсии (все же семьдесят восемь лет!), доработал до должности заместителя редактора «Огней Саян», а затем, в девяностые, был редактором «Делового Саяногорска». Но вот с дочкой отношения не сложились, поэтому доживает свой век в общежитие.

В сборниках, подаренных Греком, я прочел его стихотворения.

 

У родника.


Зачерпну из родниковой чаши
Кружку влаги пополам с зарей,
Вспомню годы и как день вчерашний
Пролистаю трепетной рукой.
Годы те - ни жданных полустанков,
Ни привалов, где бы тень нашел,
Кажется, что не дорогой гладкой,
А обочиной полынной шел.
Износил я не одни ботинки
По земле, ступая, по родной.
И не давят тяжестью пожитки,
В скудной, сшитой ветрами, сумой.
Как бы тучи тяжело не висли,
Как бы вьюги не лишали сна,
Чем труднее, тем отборней мысли
Посещали дом мой в два окна.
Согревали и вдали, и дома
Яркие и тихие слова,
То просты, как житная солома,
То теплы, как у крыльца трава.
А от тех, кто нищ, кто здесь, кто рядом,
Легкою рукой не отмахнусь-
Чутким словом, как цветущим садом
Без остатка с каждым поделюсь.
...Как тревожит, как волнует только
(Не постичь того мне никогда)
Шум берез, что маются на взгорке,
Что зовет, манит, как в никуда.
Сам покой сыщу лишь ненадолго,
Веру обрету, откину грусть,
Словно с дальней, возвратясь дороги,
В матери плечо лицом уткнусь.

И еще одно.

В спиральной камере

Бригадиру монтажников В.Демиденко


В спиральной камере- стальные своды
(Я это «небо» трогаю рукой).
Дыханье сварки, прутья электродов
Трескучий воздух как перед грозой.
Еще заходят в камеру утрами
Пропахшие черемухой ветра,
Где даже эхо обрывочными швами,
Припаяно к подножию шатра.
У пульта- звездно, лампочек миганье,
Такое видишь лишь в большой рассвет.
И вроде ты идешь по мирозданью
И в чудо веришь, как в семнадцать лет.
В машинном зале -сказочные своды,
Не просто зал, а май перед тобой...
Дыханье сварки, прутья электродов,
Трескучий воздух, как перед грозой.
...Уходят вглубь скалистого бетона
Крутой спирали жаркие бока.
И на металле, молодом до звона,
Спокойная рабочая рука.

 

Может оттого, что нет сегодня таких стихов, строки эти несут в себе освежающую новизну, признание радости труда...

У него немало выходило стихотворений в коллективных сборниках, в периодике. Но, насколько я понял, собственную книжку он так и не издал...

Татьяна, теперь уже Агеевна, Мельникова в те годы тоже работала корреспондентом. Родом она из Томской области, сибирячка. Закончила Абаканское педагогическое училище, работала библиотекарем, няней, штукатуром-маляром, учителем начальных классов, прежде чем придти в газету. И хотя мы с ней были ровесниками, казалась мне она тогда старше, умудреннее... После «Огней Саян» редактировала газету «Саянский казак». Была корреспондентом газеты «Хакасия». Редактором газеты «Вестник Саянстроя». И сегодня продолжает трудиться в «Саянских ведомостях».

Мы встретились накоротко, меня ждала машина, ее - работа в большой, по западным образцам скроенной, редакционной комнате. Посожалели об убежавших годах, отмечая седину и морщины друг друга, вспомнили, кого хотели помнить и кого не очень, но вот помнились. Помянули тех, кто уже ушел в другой мир и кто затерялся невесть где...

Она все же издала свою книжку «Сказки и истории». А вот стихам тоже суждено пока остаться на страницах коллективных сборников и прежде всего сборников литобъединения «Стрежень».

Одно из них я хочу привести.


Я в русских людях Русь люблю,
Ее духовное пространство,
И славу русскому пою
За преданность и постоянство,
За глубину сердечных уз,
Печаль о сиром и убогом,
И за священный наш союз
Сердец, открытых перед Богом.
Я русский ум за то люблю,
Что русский думает державно...
Так быть России-кораблю
Во все века! И это славно.
И за природный этот дар,
Что русский дух в себе объемлет,
Еще не раз земной наш шар,
России, как опоре, внемлет.

 

И был еще один человек, о котором я не мог не поинтересоваться у Грека. Это герой моего давнего очерка, опубликованного в семьдесят восьмом году в журнале «Звезда», тогда молодой бригадир плотников-бетонщиков Сергей Коленков.

Была в те годы такая форма отношений литераторов и строителей больших строек: шефство. В том номере, под рубрикой «Журналистский пост «Звезды» Ленинград-Саяно-Шушенская ГЭС» было представлено литературное объединение «Стрежень». В эту компанию попал и мой очерк, хотя писал я его сначала в газету, а потом уже расширял для журнала. Коленков возглавлял комсомольско-молодежную бригаду, имел хорошую трудовую биографию, строил Красноярскую ГЭС, тепловую станцию в Чехословакии, имел орден Трудовой Славы, был лауреатом премии Ленинского комсомола. Одним словом, уверенно шел к высшим наградам родины. Сказать, чтобы он меня поразил тогда, я не могу, единственное, что запомнилось, это его нежелание откровенничать...

Я думал, что он стал Героем Социалистического труда. Но явно заслуженную награду помешала получить перестройка и все последующее за ней. И, тем не менее, Коленков в новой жизни не потерялся. Он все также живет в Саяногорске, является заместителем директора частной строительной довольно крупной фирмы. И о нем также пишут. Но теперь глянцевые журналы...

 

Тридцать лет...

В этот временной отрезок вместились не только по-разному прожитые годы многих знакомых, да собственно и мои, но и смена формаций. Дедам выпала революция, отцам – Великая Отечественная война, нашему поколению довелось пережить время глобальных перемен. И тем не менее, рос и далеко шагнул в степь, приближаясь к корпусам Саянского алюминиевого завода, город, начинавшийся с маленького микрорайона, его нынешней окраины. А на место, где нынче стоят заводские корпуса СаАЗа, в цветущую степь Петр Давыдович Усатюк ездил на этюды. Только на его картинах и осталось то, что было здесь тогда: цветная степь, пронзительной голубизны небо и безбрежный простор...

В некогда атеистическом поселке гидростроителей Черемушках, недалеко от Карлова створа, который сегодня закрыт гигантской плотиной, на крутом взгорбке над поселком высится церковь.

Тогда подобное и представить себе было невозможно.

Заповедником архитектуры тех лет, неизменности, а может, жизненной стабильности, смотрится Майна: некуда ей расти, с одной стороны плотина Майнской ГЭС, с другой- ущелье Енисея, а с двух остальных - склоны гор.

Переместился и центр тяжести. Когда-то электрички каждый день везли рабочих из предгорного Саяногорска и Майны в Черемушки, в котлован, на плотину. Теперь за ненадобностью, пути разобраны, а основная часть саяногорцев ездит в противоположную сторону, на дымящий СААЗ.

Изменился и Абакан. Из грязного и откровенно провинциального городка он превратился действительно в столицу республики. Широкие улицы, новые кварталы, современные, просторные. Сохранилась и центральная часть города, избежав уродующих другие города точечных застроек... И как я понял, во многом таким город стал благодаря беспартийному мэру, просто хорошему, заботливому хозяину. Отчего задумаешься: может быть, именно принадлежность к той или иной партии и не позволяет хорошо работать...

Поразило обилие правосторонних японских автомобилей. Спрос на них здесь не только из-за дешевизны. По мнению абаканцев, японцы, в отличие от нас, для себя автомобили делают лучше, чем на экспорт. Да и модели у них на любой вкус...

Растут города, растут люди.

Дмитрий Валерьевич Усатюк - уже кандидат исторических наук. Доцент и... политик. На прошлых выборах в республиканский законодательный орган он попробовал свои силы, отстаивая те ценности, что необдуманно остались в прошлом. И без политтехнологов и больших денег получил неплохой процент голосов. Но на выборы 2009 года решил не идти. Слишком хорошо за это время узнал кухню власти, реалии волеизъявления под прессингом административного ресурса и прочих технологий... А может быть, просто интуитивно понимает, что быть сегодня во власти - это в какой-то мере опорочить себя...

На мой взгляд, ему требуется время, чтобы понять, как, став представителем народа, волю этого самого народа реализовывать. Преодолевая сопротивление кормящихся от власти, которые в нынешних властных структурах преобладают...

И похоже, боец из него получится...

И настоящий государственник, радеющий за страну, а не за особняк за забором...

А значит, его поколение все же избегло тотального заражения жаждой наживы и прожигания жизни.

Вспомнил поездных соседей. Игорь и Ирина возвращались после отдыха в Таиланде домой в Дивногорск. Тридцать тысяч - билет в оба конца, 900 рублей в сутки - гостиница, разве такие цены в родном Аэрофлоте и на родном черноморском побережье?.. Такая вот арифметика...

К тому же каждый из обслуживающего персонала на том таиландском берегу готов шнурки завязывать...

Вот и летают на заморские пляжи пятый год подряд....

У Ирины -магазинчик.

Игорь гоняет японские машины, которые до Урала практически вытеснили все остальные. Пару раз в месяц бывает во Владивостоке.

Они уже определились в своих пристрастиях, от государства ничего хорошего не ждут. Повышение госпошлины на ввоз автомашин - тому прямое подтверждение. Еще одна трещина в отношениях с государством.

И похоже, понятие родины для них размылось...

...Долговязый и стеснительный Вова из Тайшета (вспомнилась легендарная стройка советских времен, железная дорога Абакан-Тайшет), студент новосибирского вуза, будущий специалист по аэрофотогеодезии верит, что работу после института найдет. Только не в родном Тайшете. Вероятнее всего, на севере. Но хотел бы остаться в Новосибирске.

Ему уже неведома романтика строителей той самой железнодорожной ветки, романтика его родителей...

А шумный трехлетний Рома, едущий из Якутии к бабушке и дедушке в ныне заграничный Петропавловск, любопытная, еще не научившаяся говорить топотунья Стеша (Стефания, надо же, какие имена нынче дают!) возвращалась с бабушкой из гостей (в Братске встречали новый год) домой, в Новосибирск, еще ни о чем взрослом не думают.

Они только начинают осваивать изменчивый и неизменный миры...

Так уж получилось, когда ехали на восток, наш вагон напоминал детский сад. И обратно едем под детские голоса.

Похоже, самые большие путешественники в наше время - дети. Те, кому еще придется переживать свои собственные перемены, неведомые нам. Отчего то верится, что они поймут тех, кто когда-то строил Саяно-Шушенскую ГЭС, БАМ, КАТЭК, железную дорогу Абакан-Тайшет.

Поймут, и сумеют пережить тот пафос большого, значимого, объединяющего и окрыляющего дела, которого нет и не может быть в обществе массового потребления поклоняющемся золотому тельцу...
© Виктор Кустов
г. Ставрополь, ул. Спартака, 8, e-mail: vkustov@yandex.ru