Главный редактор журнала «Южная Звезда»,
член Союза писателей России
Виктор Кустов

Харизма справедливости

Не стану лукавить, мы с ним знакомы давно, с тех далеких уже дней, когда в канувшем в Лету "Молодом ленинце", краевой комсомольской газете собрались неординарные, как показала жизнь, ребята. Впрочем, в те времена любая редакция могла смело заявлять об этом: профессия журналиста была и труднодоступна, и ответственна, и престижна, случайные и бесталанные люди в ней не задерживались.

Это было начало восьмидесятых. В "Молодом ленинце" ответственным секретарем был тогда молодой, как и все мы, доброжелательный и внешне спокойный, но очень переживающий и за газету, и за ее сотрудников талантливый журналист Сергей Белоконь. Правда, он скоро ушел на повышение в крайком партии. Чуть позже заместителем редактора работал знаток фантастической литературы и заядлый шахматист, а впоследствии талантливейший литературный редактор и издатель Евгений Панаско. Тянул рутинную лямку трудовых буден заведующий отделом рабочей и сельской молодежи безотказный Миша Побшибякин (скоро уехавший в Сибирь), хозяйкой по редакции расхаживала завотделом школьной и студенческой молодежи Галя Земисева... Но лидерами, первыми перьями, были большой и эпатажный эрудит Сергей Кандауров (сменивший кабинет заведующего отделом на ответсекретарский) и заведующий отделом пропаганды Вася Красуля.

"Перья" то дружили, то разбегались, то хвалили друг друга, то нещадно критиковали, но каждый был уже оценен читателями, замечен наверху и даже выделен, а оттого межличностных конфликты гасились, амбициозные противоречия устранялись во имя плодотворного мирного сосуществования.

Это была пора плотной смычки власти с прессой, пристального каждодневного контроля и регулирования гласности, редакции рассматривались как отделы крайкомов партии или комсомола, хвалебные публикации в газете означали высшую партийную оценку для тех, кого они касались, критические служили сигналом либо для исправления ошибок, либо для увольнения. Нередко журналисты получали конкретное задание и адрес публикации перед очередным заседанием бюро или пленумом и тем самым выполняли функции работника аппарата, причем уникального, владеющего словом. (Творческих людей в чиновничьих структурах тогда, как и сейчас, было маловато. А сегодняшние пресс-службы не совсем удачно скопировали функции бездумного заискивания перед начальством, но не идейного служения делу.)

Этот потенциал журналистов использовался и при составлении программных документов, всевозможных докладов и речей первых лиц. Из "Молодого ленинца" на такую бесплатную и ответственную подработку периодически призывался Красуля, чей стиль и умение анализировать очевидно импонировали тогдашнему руководству крайкома комсомола. Сопричастность к идеологической партийно-комсомольской кухне была индульгенцией от недовольства непосредственного начальника и делало должность заведующего отделом конкретного человека (в данном случае Красули) статусно не ниже редакторской...

Кандауров и Красуля были знатоками основополагающего и единственного признанного философского учения марксизма-ленинизма и, как два медведя в одной берлоге, периодически втягивали друг друга в идейные споры при внимающих свидетелях и попеременно брали верх. Это длилось до той поры, пока Кандауров не стал ответственным секретарем, а Красуля не "заболел" трудами Плеханова.

Классиков главной науки социализма изучать не возбранялось даже на рабочем месте. В кабинете Красули первоисточники всегда пребывали в изобилии. Разве кто мог предположить, что дотошный заведующий отделом провинциальной газеты вздумает поверять окружающую действительность на соответствие непогрешимой теории? И найдет множество несоответствий, отчего усомнится в правильности генерального курса, неосознанно скатившись в болото дисидентства...

Впрочем, он отдавал себе отчет, чем это ему грозит, но в азарте молодости мы, как правило, не думаем о последствиях оглашения наших искренних размышлений. И спорили мы на людях много, прекрасно зная, что в редакции есть уши могущественного КГБ. И Красуля был, как никто другой, откровенен и крамолен в споре. Спасало его лишь то, что в свои высказывания, сомнительные для власти, он так ловко вплетал цитаты беспорочных классиков, что трудно было отделить плевела от зерен...

И он мучился от этой собственной идеологической раздвоенности, не в силах жить по рецепту умудренных товарищей, который гласил: меньше знаешь, лучше спишь...

Днем он корпел над докладами комсомольских функционеров, а по ночам, с карандашом в руке, штудировал первоисточники, находя все больше и больше расхождений красивой теории и не радующей практики.

В один из поздних кухонных разговоров вдруг признался, что написал письмо знаменитому идеологическому изгнаннику - писателю Александру Исаевичу Солженицину. Не сдержался, прочел его. Содержимое письма, которое можно было отнести по партийным меркам оценки к "огульной критике социалистической действительности", при оглашении ставило точку не только в его карьере. Уже заполночь, изрядно поспорив (он был настроен его отправить, хотя прекрасно знал, кто первым письмо прочтет), пришли к разумному выводу, что не стоит торопиться и радовать недругов...

Испытания на нравственность, цельность личности неизбежны в любом коллективе, тем более в скандально-творческих редакционных, где каждый если не гений, то уж прима-журналист несомненно. Как и нынче в чиновничьем классе, тогда карьера в газете зависела, прежде всего, от отношения с начальством. Именно непосредственное начальство рекомендовало или не рекомендовало на высшую должностную ступень. Или же нужно было иметь свою "руку" в верхах, в партийных структурах. В маленьком редакционном коллективе противоречия на любой почве, как правило, перерастали в производственный конфликт. Самая бескомпромиссная ситуация - это несовпадение оценок творческого продукта, выражающего идеологию автора. Это расхождение во взглядах и оценках разъединяет устремления. И опасность демократии, как свободомыслия и выражения индивидуальной идеи, как раз заключается в этом разъединении сообщества. Мы этого тогда не понимали, собственную центробежность, возведенную в ранг истины, смело противопоставляли центростремительному прессингу системы...

Впрочем в конфликте, происшедшем в то время в "Молодом ленинце", столкнулись просто две маленькие производственные идеи. Ответственный секретарь не нашел общего языка с одним из заведующих отделом и провел византийскую операцию по формированию соответствующего мнения и выдавливанию из редакции неугодного. (Во имя дела. Кстати, в этом тезисе - безжалостная правда и нынешнего времени.) Редколлегия небольшим, но все же большинством, поддержала выдачу желтого билета непокорному сотруднику. Но в меньшинстве оказались два авторитетных журналиста: Красуля и не боящаяся никакого начальства и также органически не терпящая несправедливости, не озабоченная карьерой Нина Чечулина. После редколлегии они предъявили редактору ультиматум: если их незаслуженно низложенный коллега, в профессионализме которого можно усомниться только при сильном желании, уходит из редакции, подают заявления и они.

Манифестационное увольнение трех заведующих, к тому же хороших журналистов, делающих лицо газете, в крайкоме расценили как чэпэ и рекомендовали редактору конфликт загладить...

По тем временам это был поступок, обнажающий суть человека, его нравственный стержень, его готовность принести в жертву собственное благополучие во имя справедливости... Это была естественная готовность придти на помощь другому, не задумываясь о возможных негативных последствиях для себя...

...Шло время. В стране назревали невидимые, но необратимые процессы. Менялись Генсеки, покидая один за другим этот мир, но идеологический маховик продолжал крутиться, может быть не столь эффективно, но все же исполняя функцию обслуживания слабеющей власти. И все еще действовали номенклатурно-карьерные правила. Красуля поднялся этажом выше, в "Ставропольскую правду", пополнив список номенклатуры крайкома партии. Я переехал в Черкесск, стал работать в областной партийной газете. И у него, и у меня некогда радующая нас профессия постепенно переходила в разряд рутинных занятий: писать о том, что хотелось, мы не могли, а то, чего требовали вышестоящие органы, уже не было точным слепком с действительности. Журналисты это ощущали острее других. К тому же череда правительственных похорон внесла в партийные ряды деморализующее начало, привела к определенной растерянности на местах: номенклатура не хотела тратить силы без карьерной перспективы... Молчаливый саботаж в Андроповское правление перерос в глухое раздражение, ознаменованное ловлей несунов и прогульщиков. Нелепость этой кампании осознавали даже партийные боссы, но тем не менее требовали проведения общественных рейдов по выявлению оных и написания гневных статей. (Власть, утрачивающая понимание ситуации, подобна неисправимому глупцу...)

Возможно, это раздражение сменилось бы и ропотом масс, а может, чем и похлеще, но Андропова сменил Горбачев. Ставрополье пережило эйфорию. Москва теперь становилась совсем близкой и доступной не только в отпускную пору и в нечастые визиты всемогущих руководителей...

Соратники и друзья Горбачева получили повышение. У оставшихся на местах появилась надежда на дальнейших рост собственного благосостояния, напрямую зависящего от места на должностной лестнице. Это, в свою очередь, послужило стимулом для энергичной и азартной молодежи, комсомольских лидеров. За этой завесой всплеска чиновничьего энтузиазма мало кто обратил внимание на изменение тональности партийных документов. Теперь они не благодушно извещали о победах, а настраивали на затягивание поясов и энергичную работу. Этот озабоченный тон ловили журналисты, разделявшие общественное настроение по поводу все пустующих магазинных прилавков и расширяющемся перечне дефицита...

Подтверждая свою информированность о настроении в обществе на самом верху, по стране разъехались лектора ЦК партии: читать закрытые, исключительно для избранных (номенклатуры), лекции о реальном положении дел в стране, из которых выходило, что хоть и живущая при глобальном дефиците самых необходимых товаров и продуктов, но все же незыблемая и вечная держава на самом деле находится на грани экономического коллапса. Наше отставание от развитого капиталистического мира шокировало... и не воспринималось... Партийные чиновники и идеологи выходили после этих лекций в тягостном молчании... и поскорее старались забыть услышанное...

Случился Чернобыль, куда охотно отправились добровольцы и со Ставрополья, не располагая всей информацией о происшедшем. Страна все еще продолжала жить по законам умолчания, недосказанности...

Отвлекало и развлекало народ непривычное поведение нового Генсека. Его выходы к этому самому народу. Его семейные отношения...

Был провозглашен курс на ускорение.

Борясь с пьянством, начали увольнять руководителей, застуканных за этим занятием, и вырубать виноградники.

Объявили гласность.

Гласность - это было то, о чем мечтали журналисты.

В областной газете "Ленинское знамя", которой в этот период командовал Александр Александрович Емцов, за год было почти два десятка публикаций, послуживших поводом для заседаний бюро обкома партии и облисполкома. Собственно, за эту активность в обнародовании назревших проблем, он, спустя год, и был спешно отозван обратно в край. Слишком азартен оказался в проведении партийных директив...

К этому времени Красуля поднялся по служебной лестнице до должности первого заместителя редактора "Ставропольской правды". А редактор Борис Кучмаев также воспринял гласность как возможность наконец-то сказать правду... Именно тогда общество начало стремительно и зримо разделяться на стремящихся к переменам и тех, кого устраивало существующее положение дел. Это было время, когда усилия Красули, Емцова, Кучмаева ускоряли приближение неотвратимого будущего...

Я не знаю кухонных секретов работы над статьей "Мы родились, чтобы быть свободными", но ее публикация сделала журналиста Красулю реально знаменитым. И принесла не только известность. Публичная популярность - меч обоюдоострый. Эта статья превратила его в рупор людей, которые готовы были подписаться под каждой строкой. Они увидели в нем выразителя своих интересов, лидера, и потянулись к нему как к человеку, способному высказать, донести их чаяния до власти. Он и сам в этом признается: "Так вышло, что я написал статью, которая стала не просто очередной журналистской поделкой, а превратилась в политический манифест для многих тысяч людей. И я понял, что попал в зависимость от этих людей, которых и в глаза никогда не видывал, от людей, которые поверили мне, также меня не зная, и которые ждут от меня каких-то действий".

Статья появилась в декабре 1987 года, и еще пару месяцев и автор, и редакция переживали эйфорию своей победы над партократами. До выхода очередной статьи Красули "Когда же придет настоящий хозяин?" в феврале 1988 года, поставившей точку в определении отношения к нему со стороны партийной верхушки края.

Наступил период противостояния редакции и крайкома партии. Чаша терпения привыкших повелевать безропотными винтиками идеологической машины переполнилась, реакция агонизирующей власти была вполне предсказуема, продемонстрировав полный отрыв от народа, непонимание происходящих в обществе процессов. Возмутитель спокойствия уже очевидно накренившегося корабля, первый заместитель главного редактора главной газеты края, фигура немаленькая и по чину, а главное, по известности, был уволен в июле по статье "Несоответствие занимаемой должности", иначе - "с волчьим билетом", ибо подобная статья прежде всего предполагала непрофессионализм изгоняемого...

Переоценка собственной силы и циничное использование лжи, подленьких приемов в борьбе с оппонентами - характерная черта любой, начинающей утрачивать свое влияние, власти. Так было прежде, происходит и сейчас. Чиновничий слой объективно живет по своим законам, в своей атмосфере выслуживания, угодничества, лжезначимости и нереализованного самолюбия. Рано или поздно он утрачивает связь с обществом, погружается в собственные иллюзии, которые заканчиваются сменой этого слоя на тех, кому еще предстоит пройти этот путь...

Принимая решение изгнать непокорного Красулю, вершители судеб, утратившие истинное знание о происходящем, даже не могли предположить, что именно это, относящееся к судьбе всего лишь одного человека, ускорит их собственное падение... И это изгнание из номенклатуры определило дальнейшую судьбу Василия Красули. Все годы своей профессиональной деятельности искренне помогая партийной власти сохранить государство (а тем самым и себя), сам являясь коммунистом по убеждению, разве что только слишком грамотным, понимающим, куда ведет избранный, утративший ощущение реалий, номенклатурный курс, он оказался неугоден ни власти, ни государству. И даже опасен. Но остро востребован уже начавшим бурлить обществом.

Это было начало периода растерянности и агонии партийной власти. За кремлевской стеной считали, что все идет по прописанному ими сценарию, а внизу с каждым днем влияние партийных структур таяло.

Став самым известным безработным (прежде все диссиденты классифицировались как тунеядцы), Красуля, сдав партийный билет, становится идеологом и одним из создателей организации "За Народный Фронт Ставрополья". Но он оставался отменным публицистом, профессионалом. И уже в ноябре 1988 года вышел первый номер редактируемого им самиздатовского "Гражданина". Это было издание, которое передавалось из рук в руки. Это была ностальгия по революции, которая так замечательно было романтизирована партийной идеологией...

Стремительно росло число сторонников перемен. В те годы о рейтингах ничего не знали, но популярность Красули очевидно превышала (с учетом административного резерва, то есть партийной дисциплины) падающую популярность первого секретаря крайкома партии.

Со скрипом, но механизм государственных институтов еще по инерции катился по привычным рельсам, наступило время очередного единодушного изъявления народа, и тот выбирает Красуля депутатом краевого совета народных депутатов.

В конце 1990 года была зарегистрирована, а в 1991 году начала выходить уже не самиздатовская газета "Гражданский мир", редактировал которую Красуля.

А дальше события стали развиваться стремительно, как и положено в революционной ситуации. Бесспорный лидер масс на Ставрополье, он становится трибуном. И проходит все этапы нового революционера: митинги, манифестации, голодовка на центральной площади Ставрополя, арест, десятидневное содержание в КПЗ... Но движение Народного Фронта уже невозможно было остановить. Оно множилось и становилось непреодолимой силой.

И когда политическая ситуация в крае дошла до точки кипения, Красуле и его сторонникам было предложено войти в состав нового краевого, уже формально не коммунистического (а по сути собранного из бывших партийно-советско-комсомольских функционеров), правительства.

Чем дальше уходят в историю события тех революционных и постреволюционных лет, балансирования на грани гражданской войны, тем яснее понимаешь: большое, значимое действительно видится на расстоянии. Каждый раз, бывая в здании правительства края, невольно вспоминаю атмосферу этих же, сегодня пустынных, чопорно тихих, костюмно-галстучных коридоров, в те годы, когда первое посткоммунистическое правительство было пусть и незначительно, но все же разбавлено демократами-романтиками, принесшими атмосферу вольницы, уличной свободы и азарта созидания нового государства.

Первым, что было в те годы сделано под давлением улицы, был снят милицейский кордон на входе, дабы каждый гражданин имел беспрепятственный доступ к любому чиновнику.

В коридорах, холлах, приемных было многоголосо, в ожидании аудиенции здесь общались единомышленники по духу, убеждениями. Даже секретарши принимали активное участие в дебатах. (В те годы мне приходилось бывать в Министерстве печати России, там была такая же атмосфера революционных перемен: шумно, свободно, суетно.)

Это было начало девяностых, месяцы эйфории от стремительных и, как считало большинство, обещавших в уже ближайшем будущем хорошее, перемен. Добившееся долгожданной свободы говорить правду, общество, ведомое бывшими диссидентами, чувствительной интеллигенцией и людьми, чья инициатива и энергия не были востребованы социализмом, не понимало, какие опасности его подстерегают. По любому поводу, мешающему этому движению в желанное завтра, оно готово было бунтовать, никак не желая возвращаться в русло обыденной жизни.

Мощно и организованно, правда без афиширования, вышел из подполья криминал. С подачи президента Ельцина - брать свободы и самостоятельности сколько кто захочет,- началось сепаратистской движение в национальных образованиях. Незаметно распался Советский Союз. Опираясь на постулат "все что не запрещено, разрешено", начал набивать мошну теневой бизнес. Обрела самостоятельность, выйдя из состава края, Карачаево-Черкесия. Забурлила Чечня. Неспокойно было в Дагестане. Все эти события не могли не сказаться на Ставрополье. Социальное напряжение в крае росло, и назначение Красули вице-губернатором, отвечающим именно за социальный блок проблем в новом посткоммунистическом правительстве Ставрополья, можно сравнить с ролью комбата штрафного батальона, брошенного закрыть самую уязвимую брешь в обороне...

Демократы, которые пошли с ним во власть, занимали одно крыло в огромном здании. И это было самое шумное и многолюдное крыло, где в моде были джинсы, свитера, рубашки без галстуков и общение без чинопочитания.

Красуля свято верил в то, что теперь жизнь станет лучше. Как и большинство вкусивших свободу, наконец-то получивших возможность говорить и делать то, что хотелось, он верил, что цивилизованный мир распахнет нам объятия с любовью. Что с его помощью страна сделает рывок, встав вровень с остальными. Он, как в свое время и Михаил Горбачев, как большинство населения уменьшившейся в размерах страны (впрочем, в отделившихся республиках верили не меньше), даже не хотели думать о жестоких реалиях такого привлекательного со стороны капиталистического мира, охотно веря в фасадную, навязанную нам всем, сказку изобилия... Мы были слишком голодны в то время, чтобы видеть и оборотную сторону фасада...

Его рабочий день начинался до восьми утра и заканчивался, как правило, не раньше десяти вечера. Он принимал решения по глобальным вопросам, не боясь брать ответственность, и не отказывался решать мелочные вопросы, радовался, если удавалось помочь конкретному человеку. К нему на прием мог попасть любой, даже с самой незначительной проблемой, он не умел отказывать.

Ценил и уважал всех, с кем работал, своих соратников. С восторгом рассказывал об энтузиастах, помогающих решать социальные вопросы. И отмахивался от знакомых, которые обращались с предложениями использовать служебное положение для накопления капитала... Он, чисто по-большевистски (хотя теперь и отвергал идеологию коммунизма, находя ее утопией), считал безнравственным отбирать что-то у кого-то и раздавать своим родным и близким. (Спустя время, когда безнравственная, по сути криминальная, идеология начнет преобладать в обществе, многие посчитают это его слабость, дескать, так высоко сидел, а ничего для себя не выгадал.) И действительно, Василий Александрович Красуля, похоже, единственный из первых лиц правительства той пятилетки, кто не вынес из этого здания ничего...

Правда, он приобрел уникальный опыт регионального управления сложнейшими социальными процессами в кризисной ситуации, на практике познал социальные проблемы края и научился их решать, немало поездил по стране и за рубежом, перенимая опыт других. Познакомился с многими интересными и знаковыми для того времени людьми, руководителями правительства, бизнесменами, журналистами, деятелями культуры, правозащитниками. Нашел созвучное в экономических взглядах Егора Гайдара, интеллект и глубина знаний которого сам будучи экономистом, высоко ценил, стал руководителем краевого отделения его партии "Демократический выбор". И приобрел статус первейшего врага коммунистов. Хотя, на мой взгляд, идеологии справедливости и равноправия он никогда не изменял, в отличие от большинства бывших партийных боссов, быстро адаптировавшихся в новых условиях, мимикрировавших в бизнесменов и предпринимателей...

Оглядываясь сейчас назад, нетрудно понять, что у истинных демократов той первой волны было слишком много иллюзий и слишком мало опыта борьбы за власть, а главное, опыта ее удержания, как это бывает у людей, одержимых идеей. Не было и опыта формирования бастиона власти, в чем силен тот же криминал и поднаторели в свое время коммунисты. Демократы с азартом сломали то, что существовало, но строить новое начали без чертежей и расчетов.

Это была историческая импровизация талантливых и одержимых, столь же заманчивой, как и коммунизм, идеей свободного общества. Все они, в Москве ли, в провинции не хотели тратить время, да и неспособны были вести рутинную, византийскую борьбу за сохранение власти. Они были личностями самодостаточными и не нуждающимися в объединении, в сплачивающей паутине хитросплетений дворцовых интриг. Активная часть общества их вынесла на самый верх, признавая истинное положение таланта и нравственности, вынесла как образец желаемого, как критерий для будущей власти. Но это была лишь часть, а не все население страны, для которого подобная планка оказалась слишком завышенной...

Они не могли противостоять ни одной организованной силе. И первой эту слабость новой власти осознало криминальное общество. Идеология преступного мира, быстро усвоенная в больших кабинетах, где именно преступно и делились властным общаком богатства страны, народа, вышла и на улицы, ознаменовав новый этап перемен разгулом преступности, грабежами, блатным жаргоном и матом, насаждением блатной же идеологии в культуру...

За криминалом, быстро усвоив принцип вседозволенности (а запрещено ничего не было, был пьянящий разгул свободы) пришли в себя чиновники, бывшие партийно-комсомольские активисты. В отличие от принципиальных, но немногочисленных товарищей, они еще не успели закостенеть в догмах партийной ортодоксальности и без сожаления (поначалу даже не за очень большие деньги) поступались принципами... И это тоже была организующая и столь же закрытая, как и криминал, сила, жаждущая реванша за годы утраты влияния и растерянности...

Красуля не нашел общего языка и не стал своим ни среди криминальных авторитетов (а предложения большой мзды за различные услуги были), ни среди бывшей партноменклатуры, начавшей возвращать утраченные позиции, ни среди сверстников, бывших комсомольских вождей, начавших возвращаться в привычные кабинеты...

Это было запойное время для романтиков и страдное для прагматиков. И азартное для тех, кто наконец-то мог реализовать свой потенциал. Красуля считал даже больше, чем его более прагматичные товарищи, что служение обществу будет вознаграждено в будущем. И расставался с теми, кто выбирал сегодняшний успех, сегодняшнее благополучие, кто место во власти превращал в бизнес. Как я понимаю, споря и опровергая коммунистические догмы, по сути он жил по принципам бескорыстного служения обществу, которыми те же коммунистические начальники в последнее время их правления как раз и не отличались. И спорил он именно с ними, олицетворяющими для истинных демократов коррупцию, кастовую закрытость, интеллектуальную ограниченность, неспособность управлять страной. А с многомиллионной компартией произошли удивительные метаморфозы. Наименее полезная с точки зрения партийных функционеров их незначительная часть, представленная прежде всего старшим поколением, сумела объединиться уже под знаменами КПРФ, ну а элита, как принято нынче говорить, то есть номенклатура, в большинстве своем стремительно перекрасилась, меняя не только партийные корочки, но и убеждения (наглядно показывая причину своей неспособности вывести страну из кризиса в советские времена) и стала азартно строить капитализм, прежде всего в своем, отдельно взятом, личном подворье.

Бывшие партийные боссы, занявшие места в правительстве края, разбавленном демократической прослойкой сторонников Красули, прозорливо заботились о своем будущем. Заместитель губернатора Красуля делал все, чтобы помочь униженным и оскорбленным. Но на перевыборы они пошли в одной команде, которая уже не вызывала у избирателей надежды, честная и самоотверженная работа нескольких десятков человек не могла перевесить неспособность решать проблемы общества сотен.

Проигрыш на выборах 1996 года сборного и идеологически не объединенного краевого правительства комсомольско-партийной целеустремленной команде Александра Черногорова был закономерен, хотя и стал для обитателей дома на площади, убаюканной продажными политтехнологами, неожиданностью. И антикоммунист Красуля потерял работу в новом "красном" правительстве, невзирая на его пятилетний опыт и очевидные всем успехи. Правда, некоторые его соратники со временем вернулись в кабинеты и даже дослужились до высоких должностей. Красуля же стал не уместен. Думаю, одна из причин этого в том, что его боялись. В отличие от пришедших, он понимал и умел быть понятным народу.

Он возглавил краевого отделение партии демократов, а затем созданной СПС, воссоздал "Новый гражданский мир", газету, которая стала рупором оппозиции. Он втянулся в судебную тяжбу с губернатором Черногоровым, тем самым окончательно отрезав себе возможность возвращения во власть, где главным правилом является не служение народу, а преданность начальнику. Он верил, что лозунги демократов о построении общества равных возможностей, в котором правит закон, осуществима, а ее лидеры - Гайдар и Чубайс, искренне болеют за страну, народ. Верил настолько, что даже когда прагматично-циничное меньшинство в краевой организации СПС рейдерским способом захватило контроль, сместив его с поста руководителя, и несмотря на очевидные нарушения устава партии было поддержано наверху, все еще считал происходящее недоразумением, не желая верить, что некогда демократическая партия, выражавшая чаяния улицы, круто заворачивает вправо, настраиваясь обслуживать корпоративные интересы отцов и героев приватизации.

Помню, как нелепо для него и соратников прозвучало откровение одного из членов партии, молодого, энергичного, провозгласившего главным принципом объединения в партию не идейные убеждения, а возможность разбогатеть, получив власть. (Кстати, этот молодой человек стал таки депутатом города, стремительно разбогател и давно уже сменил партию...) Истинные демократы тогда не поняли, что это - явление новой волны будущих политиков, которые утратят чувствительность к социальным вопросам, потеряют ощущение реальности и станут создавать свой, опасный для жизни других, мир...

Все мы сильны задним умом. Но вот только уверен, знал бы Красуля тогда, куда пошла партия, в которую он верил, что будет востребовано в кулуарах власти в наступающем будущем, все равно не смог бы лгать людям, воровать, ловчить...

Он вышел из рядов СПС, опубликовав свое заявление, в котором, в пору ее расцвета, предсказал партии скорый уход с политической арены страны...

У него оставалась только газета. И старые, и новые единомышленники.

Тяжба с губернатором по поводу одной из публикаций привела его в суд. Невиновный, в самом справедливо-послушном суде он был признан виновным и осужден по уголовной статье на год условно. Торжествовала "справедливость", против которой он воевал. И у него вновь нашлись силы, чтобы не согласиться, не согнуться, не пойти с повинной (за что, вероятно, был бы принят в когорту правящих), а опротестовывать это решение и дойти до международного суда в Страсбурге...И победить.

...Шли годы, ряды борцов за справедливость редели, большинство старалось найти себя в новых реалиях. Нужно было жить, растить детей, а жировых запасов не было, и он освоил профессию политтехнолога. Читал литературу,наблюдал за работой других, анализировал... Учился... Уж это желание, характерное для хорошего профессионала в любом деле, - охотно учиться всему новому, он за прошедшие годы не растерял.

Эта новая для нашего общества профессия востребована бывает не столь часто, людей, освоивших и постигших ее нюансы, немного. Те, кто не входит в профессиональный круг, наслышаны только о больших гонорарах, которые, кстати, оправданы прежде всего непостоянством заработка... Политтехнологи, как правило, люди не публичные, и был период, когда Красуля этому уходу от внимания общества радовался, заявляя друзьям, что решил просто зарабатывать деньги и, если и вмешивается в политику, то лишь советом...

Размеренная жизнь не задумывающегося добытчика средств на существование неожиданно прервалась деяниями вновь избранных властей краевого центра. Стиль новой команды бывших бизнесменов, сколотивших состояния не всегда праведным путем, ее отношение к горожанам, пренебрежение общественным мнением, неразумные и неграмотные решения городских проблем, откровенное мздоимство всколыхнули общество, породили протестное движение, конкретизированное против точечной застройки краевого центра. И, как пятнадцать лет назад, Красуля был мобилизован обществом.

Оказывается, он не был забыт, а события девяностых стали историей, которая уже изучалась...

Он стал идеологом и координатором этого нового уличного движения. И чем больше вникал в проблемы города, тем больше становился оппонентом городской власти. И для него это не было борьбой за власть или стремлением урвать место среди прикормленных думцев. Он органически не мог молча и равнодушно созерцать безнаказанность бесправия.

В средствах массовой информации вновь замелькало его имя...

Он обжаловал в Страсбурге решение российских судов и выиграл долгий процесс с губернатором Черногоровым, получив не только моральную, но и материальную компенсацию. По сути, он одержал победу на маленькой участке послушной власти несправедливой судебной системы. И решил встретиться с Черногоровым...

Время все-таки самый справедливый судья.

...Они встретились как два уже умудренных жизнью человека, знающих тяжесть и ответственность власти и понимающих, что политические баталии никак не должны влиять на взаимоотношения человеческие. Но у губернатора все же не нашлось смелости предложить опально-скандальному политику место, где тот был бы несомненно полезен краю. Принцип отбора по преданности, а не по профессиональным качествам, уже укоренился не только в крае. Этот принцип стал характерен для всей страны. Порочная, тормозящая развитие общества практика расстановки чиновников исходя из личной преданности, стала правилом.

Царя делает свита...

Теперь Красулю терпела и даже вроде замечала краевая власть, но вдруг возненавидела городская. Шуточное на первых порах, с точки зрения дорвавшихся до власти прагматичных и зачастую циничных бизнесменов, протестное движение становилось все более массовым и серьезным. Методика "разделяй и властвуй" успешно проходившая с другими, с той поры, как в движении появился Красуля, не оправдывала себя. Потерявшие объективное ощущение реальности "хозяева города" решили взять под своей контроль и край. Объединившись под знаменами партии с привлекательным названием и используя наработанные и не всегда законные методы привлечения на свою сторону не думающей части электората, но главное, грамотно используя откровенные ошибки соперников, они стремительно набирали сторонников. И стоит отдать должное их напористости, размашистости, энергии, перебивающей робкие и неумелые попытки очевидно подуставшей и закостеневшей в своей непогрешимости краевой власти урезонить практически независимую от них власть краевого центра. Протестное движение в собственном, уже кажется прирученном городе, было что кость в горле. И как оказалось позже, не без оснований: именно в городе, где их хорошо знали, партия претендентов на неограниченную ничем власть набрала меньше всего голосов, менее трети от числа голосующих.

Накануне выборов в краевую Думу Красулю пригласили на приватный разговор в городскую администрацию. И предложили сделать выбор - "с нами или против нас", со всеми вытекающими последствиями. Он выбрал "против", в который раз не соблазнившись материальными благами (хотя уже давно, как и большинство населения, жил внатяг, от гонорара до гонорара).

Протестное движение, став социально-моральным фундаментом, практически инициировало дальнейшее развитие событий по возбуждению уголовных дел против городских столоначальников и, на мой взгляд, оно является первым кирпичиком в фундаменте возводимого гражданского общества, которому лишь одному по силам восстановить справедливость. Ибо никакое власть имущее меньшинство никогда не заботилось и не будет заботиться об обделенном большинстве.

Протестное движение середины первого десятилетия нового века, как и "народный фронт" начала девяностых прошлого, стало зримым уличным выражением общественного мнения по отношению к действиям окостеневшей и утратившей чувство реальности власти. И оно не было направлено исключительно против городских властей. Да, реально противостоя произволу и игнорированию общественного мнения в краевом центре, оно недвусмысленно предупреждало и краевую власть о недопустимости очевидной ее слабости. Отчасти именно протестное движение, которое затем разошлось по краю, взяло на себя властные полномочия краевого правительства...

И востребованность Василия Александровича Красули и тогда, и сейчас, спустя пятнадцать лет, говорит о его неизменной харизме борца за справедливость. И он, и подобные ему, похожие своей неподкупностью, пониманием людских проблем, желанием служить обществу честно и с полной отдачей, а не набивать собственную мошну, как никогда нужны нам сегодня.

Именно такие люди во власти способны переломить ситуацию формирования бесправного, бездумного, безыдейного, а значит неизменно идущего к распаду государства.
© Виктор Кустов
г. Ставрополь, ул. Спартака, 8, e-mail: vkustov@yandex.ru