Главный редактор журнала «Южная Звезда»,
член Союза писателей России
Виктор Кустов

Одиночество писателя

Начало нового века.

Собрание писателей Ставрополья.

В комнату, где оно проходит одним из последних заходит невысокого роста, широкий, с окладистой бородой уже охваченной сединой человек. Оживление свидетельствует о том, что это личность известная, но мне, не так давно получившему членский билет, он не знаком. Спрашиваю у соседа и тот с удивлением, что не знаю, отвечает "Чернов"...

Вадим Сергеевич Чернов.

Фамилию-то я слышал не единожды и с разными оттенками, отчего догадываюсь, что этот писатель из самых уважаемых в краевой организации и ...скандальный. Что касается известности, то его книги, правда не все, я в свое время читал и не сомневался в том, что его трудно отнести к региональным авторам, скорее он писатель российский, уж слишком широк географический размах его произведений. Да и уровень произведений. И принят он был в Союз за первую книжку, и в столице его хорошо знали. И о том, что не со всеми собратьями по перу он живет мирно, тоже слышал. Да вот теперь и увидел, не с каждым здоровается, не все приветствуют его...

Он сидит немного впереди и сбоку от меня и мне виден его профиль: суровый и вызывающий... И мне кажется, я его уже где-то видел... Нет, не на фотографиях в книгах... Ну да, в восемьдесят первом, когда я, приехавший из Красноярска, осенью попал на краевой семинар молодых писателей. Чернов был одним из руководителей семинара, правда, не в моей группе... И борода тогда уже была, черная, густая и резкость в суждениях... Но, за этой резкостью стояло профессиональное понимание, чем писатель отличается от графомана, которые на подобные семинары умудрялись попасть ...

От тех наблюдений (а нас никто не познакомил), остались в памяти его энергичная походка, вездесущность, боязнь начинающих литераторов удостоиться его разбора...

С того давнего собрания я вынес, что невзирая на свою ершистость Чернов несомненно пользуется авторитетом и к его словам прислушиваются. Друзья с пониманием, враги с заведомым неприятием.

...Вот и опять он разговаривает на повышенных тонах. На грани дозволенного. Опять высказывает свое нелицеприятное мнение ...

Или рубит правду-матку...

Я еще не разобрался в интригах, взаимоотношениях, симпатиях и антипатиях, которые присущи здешней писательской организации, как любому творческому коллективу. Ни на чью сторону не встал. Но отметил, что Чернов не только центр отталкивания, но и притяжения. С ним было вполне комфортно общаться тем, чье творчество не грешило низким уровнем или мелкотемьем...

Поводом для нашего знакомства стало его ходатайство о том, чтобы рассказ Валерия Недавнего, в котором речь ждала об отношениях и встречах Писателя (прообразом которого был сам Чернов) и Горбачева, был опубликован в литературном журнале "Южная звезда", первые два номера которого он уже видел и оценил. Рекомендуя этот документальный рассказ, он сразу сказал, что поработали они с автором над первоначальным текстом серьезно и, на его взгляд, тот вполне соответствует статусу всероссийского.журнала. "Старик и Горби" вышел в третьем номере.

По настоящему же мы познакомились спустя некоторое время, когда Вадим Сергеевич предложил опубликовать в "Южной звезде" документальную повесть о Мессинге. После прочтения никаких сомнений ставить ее или нет у меня не было. И даже больше, я был уверен, что она "сделает" номер не только читабельным, но и поработает на его имидж, как издания не уступающего столичным "толстым" журналам. Думаю, что и он понимал это.

Это было в 2003 году, "Предвидение Вольфа Мессинга" вышло в первом номере журнала в 2004 году. А спустя почти десятилетие, когда наступил столетний юбилей Мессинга, эта публикация стала отправной точкой в всплеске интереса к автору со стороны центрального телевидения и газет.

Но тогда ни автор, ни редактор журнала этого предвидеть не могли и продолжали жить каждый своими заботами. Встречались мы не так часто. Как правило, на собраниях профессионального цеха. Я все более ввинчивался в писательские дела и заботы, стал ответственным секретарем краевой организации и даже вознамерился возглавить ее, считая, что смогу для писателей сделать больше и лучше, чем тогдаший руководитель, но поддержки большинства членов правления не получил и был низложен, выведен из состава правления. И, как спустя время понял, своевременно, потому что уже писал "Провинциалов" и те силы, которые стоят над нами, посчитали, что это важнее, чем организационная суета.. Да и составление и редактирование журнала требовали время, рукописей поступало много, читать приходилось все...

Вадим Сергеевич уровень "Южной звезды" оценил одним из первых. А оценив, стал его пропагандировать среди знакомых и незнакомых людей. Как правило, делился мнением о прочитанном. А читал он каждый номер и его суждения были точны, оценки объективны.

В это время он был озабочен изданием своего избранного. Книгу лучших своих произведений хотел видеть к своему семидесятилетию. Но увы, у власти денег на издание не было, а среди его многочисленных и довольно небедных знакомых спосоров так и не нашлось. Это его огорчало и раздражало.

Он уже ходил с палочкой и мне кажется, эта деталь в его облике ему даже нравилась. Он громко постукивал ею, когда хотел что-либо возразить, но приходилось сдерживаться. Но порой со вспыльчивостью не справлялся и опять же резал правду-матку...

На одном из писательских заседаний он заявил, что в такой неэффективной организации состоять не намерен, что выходит из Союза писателей.

Этот демарш оказался на руку его недругам, а сгоряча написанное заявление о выходе стало поводом для реального выведения Вадима Сергеевича Чернова из профессионального союза, в котором он был на тот момент одним из старейших членов, со дня его стремительного приема на выездном заседании правления Союза писателей СССР во главе с тогдашним секретарем Леонидом Соболевым. И было Чернову тогда меньше тридцати...

Но, выведенный из членов Союза по собственному желанию, он оставался в курсе всего происхродящего и в творческом союзе, и в журналистском сообществе, и во властных структурах края.

Именно это умение собирать информацию, вычленять главное, анализировать и прогнозировать, насколько я понимаю, лежали и в основе его творчества. Самые заметные его произведения - это пронзительное нанизывание точных и вычлененных из повседневности, очищенных от всего наносного, деталей, а через них высвечивание работы души... Прежде всего собственной души...

Мэтры и санти мэтры, мастера и графоманы - эти звания присваиваются исключительно общим мнением.

Чернов - мэтр, мастер слова с этим поспорить никто не может.

Да и не будет, потому что это то же самое, что белое называть черным. Но непохожесть его писательской карьеры, да и жизни на многие другие, его неадекватное, с точки зрения недоброжелателей, поведение, демонстрация неуважения порой к увенчанным не по делу заслугами, уже как бы огражденным этими заслугами от критики или оценки со стороны, выделяли его из ряда собратьев по цеху, в числе которых особенно в последнее время появилось немало посредственных литераторов. Он болезненно переживал снижение качества своей профессии, которой был верен всю жизнь. И боролся с теми, кто снижал этот уровень. Думаю, что во многом негативное отношение к нему некоторых коллег было вызвано еще и завистью, ибо уровень его произведений, палитра сюжетов и тем были значительно шире, а мастерство словотворчества значительно выше доступных немалому числу так называемых писателей.

С нечленом Союза писателей Черновым мы стали встречаться чаще. Несмотря на возраст (за семьдесят) он продолжал писать. Иногда предлагал для оценки и для публикации только что написаное. В 2008 году я поставил в журнал его рассказ " И снятся фазаны всю жизнь". Он называл этот рассказ сакральным...

Последние годы тема религии, поиска дороги к храму ему была присуща как и значительному числу тех, кого можно отнести к советской интеллигенции. воспитывавшейся на атеизме, но так до конца и не поверившей в него.Думаю, что не случайно его мемуары завершает описание поездки в монастырь. И называются они "Вечер, или Путь к Богу."

К его семидесятипятилетию появилась надежда, что все-таки удастся издать избранные произведения: родственники обещали помочь, друзья... И даже власть наконец-то откликнулась. пусть малую толику. но обещала...

Вадим Сергеевич решил, что издателем буду я. Для получения гранта от городской администрации пришлось учреждать некоммерческий литературный фонд. На него же поступали спонсорские деньги.

Теперь я нередко заглядывал к Впадиму Сергеевичу домой.

Он встречал как правило в домашнем халате и прежде делился последними новостями, поражая своей осведомленностью. На его рабочем столе всегда были книги, подаренные авторами (начинающие и не только начинающие писатели ценили его мнение), исписанные листы (он отдавал их потом набирать). План двухтомника своих избранных произведений, выведенный четким почерком, в это время лежал сверху, в процессе подготовки книг он претерпевал изменения. Иногда он спрашивал совета, стоит или нет ставить то или иное произведение. Но мне кажется, спрашивал больше для того, чтобы утвердиться в уже принятом решении: он уже видел как будут выглядеть эти его долго вынашиваемые избранные, лучшие произведения.

Набранные рукописи приходили ко мне. Я их читал теперь не так как давным-давно, когда купил книжку про Акбара и марсианского бога. Я теперь наслаждался магической чистотой и точностью, образной лаконичностью его прозы, пытаясь разгадать тайну этой магии. Лаконичность, но многомерная. Скупая, но волнующая. живая чувственность... И ничего лишнего, случайного... Поразительная цельность, когда изъятие любого слова все меняет...

Теперь я понимал - это была проза высшего порядка.

И я так написать не смогу.

Да и вряд ли кто еще сможет.

Это проза Вадима Чернова...

То что нельзя подделать является истинным.

И он это знал...

Образ независимого непровинциального писателя, живущего в провинции, но не признаваемого этой провинцией, увы, в своем отечестве нет пророка, несколько смягчился, когда Вадиму Сергеевичу Чернову вручили медаль "За заслуги перед Ставропольским краем". Это было в очередной день города. Возле стел с барельефами почетных граждан, до коих по мнению властей он не дотягивал. Когда он подошел к нам с женой, с медалью на лацкане пиджака, его лицо выражало одновременно и определенную иронию, мол, вот дали побрякушку и затаенную гордость, дескать, наконец-то оценили...Он словно говорил молча: "да это все условности, игрушки для взрослых, но ведь я заслужил ее, и может быть даже чего-то большего..." Он не жаждал оценок со стороны, но каждую помнил и хранил в своем сердце...

Не завидовал увенчанным лаврами бездарностям, но болезненно реагировал на эту несправедливость...

Работа наша шла своим чередом, сложилась книжка, собрались и деньги. Теперь уже было очевидно, что в один том все лучшее, написанное им за многие годы, не войдет. И хотя финансовые перспективы были туманны Вадим Сергеевич начал собирать второй том. Голос его в телефонной трубке звучал все также живо и энергично. Он также был в курсе происходящих в писательской среде,. во власти событий, также находил время для журналистких выступлений в газетах, также откликался на просьбы высказать свое мнение товарищей по цеху.

Давать ему для оценки что-то свое я должен признаться, побаивался. Мы деликатно не касались темы творчества друг друга довольно долго. Пока я не осмелился принести ему книжку публицистики и философских эссе, которую в свое время сделал маленьким тиражом для тех, кому это может быть интересно. Эта книжка "Непраздное слово" вывела наши отношения на новый уровень. Подаренный мной позднее сборник повестей он воспринял с пессимизмом. " Тебе философские вещи надо писать", - сказал он. И невзирая на наши отношения жестко заключил. - А проза твоя мне не понравилась..."

И уже в последний год его жизни, прочитав на сайте в интернете пьесу " Время шутов" в долгом телефонном разговоре выразил свое удивление, потому что считал драматургию особым и самым трудным жанром, а у меня, по его мнению, в этой пьесе все получилось как у классиков...

Но больше мы все же говорили о том, что будет во втором томе его избранных. Первый том сложился быстро. Со вторым единодушия у нас не было. В свое время Вадим Сергеевич давал мне читать его фантастический роман, который до этого два десятилетия, а то и больше, пролежал у него в столе и надо сказатью, я его не воспринял. Но видно чем-то дорог он был автору, если во втором томе он занимает немало места. Не скрою, я предлагал его не ставить, даже родным советовал убедить в этом Вадима Сергеевича, он в это время уже болел. Но он был непреклонен.

И это было единственное несовпадение наших оценок того, что вошло в два тома его избранных под общим названием "День мой - век мой".

Презетацию первого тома он вел сам.

Мы сидели рядом и я видел, что Вадим Сергеевич удовлетворен. Нет, не теми словами, которые слышал от выступающих, хотя они были ему необходимы как любому человеку, сотворившему что-либо. Он был удовлетворен материализацией своих мыслей, жизненного опыта в книжку. Тем, что его ценности, которые нераздельны от общечеловеческих, но увы, в наше время подвергаются сомнениям, находят понимание его читателей.

И еще он всегда получал удовольствие от общения с умными людьми.

С единомышленниками.

С равными по духовности.

Не знаю, был ли он верующим в молодости, но последние годы тема Божественного Начала несомненно была одной из главных и в его жизни, и в творчестве. И в каждую нашу встречу напутствовал "С Божьей помощью".

Он всего дважды спросил моего совета. Писать ли ему воспоминания о Горбачеве? И ставить ли рассказ о своей поездки в монастырь.

План второго тома им был составлен до болезни. И заканчивался он литературоведческой работой Людмилы Егоровой, лучше которой вряд ли кто знает творчество Чернова.

Я позволил себе добавить во второй том два журналистких материала о нем. Это "Бунтарь советской эпохи" Василия Красули и "Парадоксальный Вадим Чернов" Анатолия Чернова-Казинского.

Второй том ему воочию увидеть так и не довелось.

Но не сомневаюсь, он его также как и все остальные свои произведения прожил много-много раз...

© Виктор Кустов
г. Ставрополь, ул. Спартака, 8, e-mail: vkustov@yandex.ru